Умен тот, кто освятил свой ум. Иерей Георгий Кириндас в Неделю Антипасхи

Христа Воскресшего мы можем воспринять только чистым умом, созерцательно. А вот рассудок пытается проникнуть в язвы Спасителя. Умное созерцание создает пространство для любви, рассудок же готовит ловушки.

Иерей Георгий Кириндас

Мы собрались в храме в день, именуемый в церковном календаре Неделей Антипасхи, в простонародье «про неверующего Фому». Но хотелось бы не упрощать смысл праздника, а, наоборот, высветить новые грани сегодняшнего торжества, когда звучат темы личного религиозного опыта; рассудка и ума.

Мы слышали евангельское чтение о двух встречах Христа со Своими учениками, Христа Воскресшего с теми, кто сначала боялись. На одной встрече апостола Фомы не было, а на второй он присутствовал. 

Христос Воскресший является ученикам, прятавшимся от единоплеменников, для которых они стали религиозными изгоями. Спаситель приходит к боявшимся и Своим дыханием (Он же сказал «примите Духа Святого») преподает им благодать Святого Духа. Они приобретают опыт личного общения с Воскресшим Мессией и освящения Святым Духом, действие Которого во всей полноте переживут в день Пятидесятницы.

Если мы внимательно слушали Евангелие, то поняли, что Бог держит дистанцию. Для апостолов действует ограничение, данное Марии Магдалине «не прикасайся ко мне» (Ин. 20:17). Это потом апостолу Фоме будет сказано «подай руку твою и вложи в ребра Мои» (Ин. 20: 27).

Но при наличии этого ограничения апостолы получают нечто большее: дыхание Богочеловека освобождает их от боязливости. Им теперь не нужны доказательства истинности Воскресения, подлинности ран Спасителя. Ученики познают Христа Воскресшего личной встречей и дарованной благодатью через веру.

Апостола Фомы не был на собрании прежде боявшихся, но у него и не было личной встречи с Воскресшим Божественным Учителем. Фома даже в какой-то степени рационализирует образ Спасителя, когда ему говорят о Его Воскресении. Ему нужен чувственный опыт, очень индивидуальный, вне эмоций и экзальтированных состояний. Мало ли что вы мне рассказываете о том, что Христос Воскрес? Я этого еще не пережил, для меня это просто слова.

С другой стороны, такой запрос апостола Фомы подчеркивает ценность личной встречи с Богочеловеком: встречи, выведенной за пределы коллективных переживаний, пусть и духовных, но стирающих адресность разговора с Небом.

Конечно, не каждый персональный опыт истинен, хотя и воспринимается человеком именно таковым. Еще в XIX веке святитель Игнатия (Брянчанинов) предупреждал монашествующих и всех христиан: если ты что-то пережил, совершенно не значит, что этот опыт истинен. Слишком много подмен.

И Христос идет навстречу Фоме. Он дарует ему и общение с Собой, и возможность прикоснуться к преображенному Телу.

Но при этом апостолу преподается назидание, которое было важно и для апостолов, и для нас с вами: вера всегда ценнее запросов рассудка.

Без апостола Фомы, а потом уже с его участием апостольский чин сподобляется общения с Богочеловеком, узреть Которого ученики могут благодаря открытым «умным очам». Глазам не физическим, а тем очам, которыми мы познаем смыслы. То есть умом (νοῦς, нус), очищенным от страстей, просвещенным Божественной благодатью и одновременно соединенным с сердцем.

Иными словами, Христа Воскресшего мы можем воспринять только чистым умом, созерцательно. А вот рассудок пытается проникнуть в язвы Спасителя (так легче, потрогать можно, но поэтому и опаснее). Умное созерцание создает пространство для любви, рассудок же готовит ловушки. Интеллект стремится адаптироваться к материальному миру, а ум преобразить его через Богопознание.

Рассудок ищет формулу Бога, многие вдохновленные ученые пытаются осознать Его через определение. Но ведь дать определение Бога означает выставить пределы – Вездесущему. И поэтому все подобные попытки заходят в тупик.

А вот ум, насыщенный сердцем, открыт любви и ею же очищается. Еще в XIV веке святитель Григорий Палама пишет, что именно в уме, как в высшей части человеческого естества, находится образ Божий. Прп. Макарий Великий называет ум «кормчим сердца» и «возницей колесницы души».

Этот образ взят еще от древних греков. Ум должен контролировать три мощные стихии, которые живут в нас, три силы души: мыслительную, вожделевательную, раздражительную. В противном случае разнесет нас во все стороны. Если без контроля останется хотя бы одна из этих сил, мы будем деградировать.

Ум, по слову святителя Григория Богослова, – это «внутреннее и безграничное зрение», и только таковым мы можем «узреть Бога».

Поэтому, когда каждую Литургию хор поет Блаженства («блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят»), речь идет об этом внутреннем зрении Бога. 

К сожалению, в своем падшем состоянии ум смешан с рассудком и подвержен воздействию страстных начал человеческой природы, обессиливающих его созерцательную силу и тем самым заземляющих до уровня мышления по принципу причинно-следственных связей. Мы с вами мыслим достаточно прямолинейно: есть причина и есть следствие. С таким мышлением к Богу подходить нельзя.   

Святой праведный Иоанн Кронштадтский предостерегал, что образованный, но преданный страстям человек может быть «мертвым для Бога». Мы по жизни знаем: можно иметь два образования и быть подлецом. В нацистских концлагерях эксперименты делали люди ученые, профессионалы своего дела.

Поэтому ценен не сам по себе развитый интеллект, а освященный ум, направленный к Богу.

Прп. Паисий Святогорец говорил: «Умный человек – это человек очистившийся, освободившийся от страстей. Действительно умен тот, кто освятил и свой ум».

Именно поэтому апостол Павел, прозревая возможные сложности религиозной жизни, восклицает: «Стану молиться духом, стану молиться и умом» (1 Кор 14:15).

Позже православные аскеты скажут, что молитва есть «беседа ума с Богом»^[1].

Сегодня, когда мы прослушали слова про молитву, про умное делание, хотелось бы всем нам (и себе) кое-что пожелать. А именно – однажды проснуться весенним утром и вдруг всем естеством, на клеточном уровне понять, что ночь греха закончилась. И закончилась навсегда. И что наши умные очи смогут увидеть Невечерний Свет, что вся борьба (с собой, со всеми и со всем несовершенством мира) уже в прошлом, а ныне наступил вечный день Пасхи. И в нем очень хорошо. Так хорошо, что слезы текут от радости. И в этой тишине Пасхального утра хочется петь и, возможно, даже танцевать, как царь Давид.

И сердце предчувствует долгожданную встречу с чем-то очень великим и прекрасным. А лучше сказать не чем-то, а Кем-то. И главное – Любящим.

И что сердце в этом ожидании, в этом предчувствии готово словно взорваться букетом огненных искр, которыми оно, это сердце, растворится во всем и во всех. То есть в Боге. Ему же слава во веки, аминь!