Игумен Алексий (Горлычев): «Сегодня мы все испытываем дефицит живого неспешного общения»

17 июня Церковь празднует память преподобного Мефодия Пешношского, одного из первых и ближайших учеников преподобного Сергия Радонежского. Николо-Пешношский монастырь, где он подвизался, был основан при участии Игумена Земли Русской. Сегодня обитель, что расположена в живописном уголке Дмитровского района под Москвой, восстановлена. Мы поговорили с ее настоятелем игуменом Алексием (Горлычевым). 

Дух творит формы 

– Отец Алексий, в нынешней информационной перегруженности, когда против нас еще и ведется ментальная война, как трезвиться? Говорил же старец Фаддей Витовницкий: «Каковы твои мысли, такова твоя жизнь».

– Сохранять ясность мысли можно, считаю, читая только древних святых отцов. Потому что сегодня много всякого рода упрощений, – но это всё не питает сердечной глубины. Всё-таки нужен фундамент, а он в духовной жизни крепким может быть основан только на святоотеческом предании. Из современных авторов мы с братией, например, читаем афонитов. Там передается именно традиция жизни во Христе.

– Знаю, что некоторые из наместников опасаются несоответствий афонской или греческой, например, традиций с исконно русской. Порицают, как они это называют, «грекофильство». Да и из профессоров Московской Духовной академии на того же преподобного Порфирия Кавсокаливита иные «воюют» из-за того, что он учит идти от любви, а не сосредотачивать все силы своей души на покаянии.

Преподобный Порфирий Кавсокаливит 

– Мне самому как раз-таки близок преподобный Порфирий Кавсокаливит. Не знаю, может быть, потому что я сам по себе человек оптимистичный. В монастырь я пришел, когда мне было 18 лет. Все-таки еще не успев как-то сильно запутаться в житейских перипетиях, нагрешить так, чтобы и в монахи пойти за сугубым подвигом покаяния. Нет, идешь просто по любви ко Господу. Ощутив в душе это ни с чем из мирских устремлений не сравнимое горение. Призывающую благодать. Когда ты готов всего себя отдать на служение Богу. В моем опыте это и легло таким фундаментом, – радостная самоотдача, – я иначе и не воспринимаю: а как еще можно прийти в монастырь? 

Да, есть разные судьбы – в монахи постригаются и люди, перекалеченные ранее жизнью, некогда нагрешившие, отсидевшие даже, может быть, за свои грехи. Господь ведет к Себе всех по-разному. И мы никого не должны в своих оценках ровнять под одну гребенку. У каждого своя история. 

Но все-таки, насколько наблюдаю и по другим: 

молодежь идет в монахи по любви ко Христу.

И мне самому вот эта традиция, против которой кто-то, возможно, и выступает, близка и понятна. Да, я готов ущемлять себя, свои желания, интересы, самоотвергаться, преодолевать себя – но именно по любви ко Христу. А не по каким-то пусть с виду и покаянным целям самосовершенствования. 

– Помню, один ныне тоже игумен настоятель монастыря рассказывал, как на вопрос своего аввы-архиерея: «Что для тебя главное в духовной жизни?» Подумав, ответил: «Покаяние». А тот на него посмотрел с такой жалостью… Для самого владыки главной могла быть только любовь.

– Дело в том, что вот ты принес покаяние, а дальше-то что? Понятно, что всегда есть в чем каяться. Но не это движущая сила души. Многое, конечно, зависит от склада личности, от предшествующей жизни человека. Есть, допустим, люди – меланхолики, если они еще и достаточно накуролесили в своей жизни, – то это всё… Им как-то свойственно тогда постоянно плакать. Но это вовсе не значит, что они как-то действеннее каются, чем те, у кого дух весел, например. У каждой души свои отношения с Богом. 

Соработничество со Христом и рождает эту постоянную жажду Благодати. «Без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:5). Когда ты начинаешь трудиться ради Господа, для тебя единение с Ним становится насущно. Именно вот так, – я бы сказал бескорыстно, потому что ты не о себе думаешь, а о служении, – и происходит то самое стяжание благодати Духа Святаго, о котором как о цели христианской жизни учил преподобный Серафим Саровский. 

А то, что тебя самого эта Благодать и преображает, и укрепляет, и обогащает дарами к усиленному служению, это уже как-то попутно само собой происходит. Благодать явственно попаляет в тебе страсти, ты это ощущаешь. Но не потому, что ты задался целью искоренить в себе страсти, и все свои силы бросил на эту борьбу, – тебе самому, как ни напрягайся, это и не под силу. Это Бог дарует тебе свободу, так отвечая на твое желание послужить Ему. И для этого необязательно, кстати, уходить в монастырь, каждый может служить Богу там, где ему определил быть Сам Господь.

Литургия – это общее дело. Здесь собирается вся полнота Церкви, – и Небесной, и земной. Все лики святых, все подвизающиеся – будь то монахи, белое духовенство, миряне. И Благодать, получаема на Литургии, тебя просто меняет. Каждый, кто это пережил, знает, что не смог бы нести своего служения без этого дара Божиего.

Но, с другой стороны, ты понимаешь, что, получив этот дар, ты уже не можешь самоуспокоено замкнуться, ты обязательно должен пускать его в дело. Это и есть доброделание, которое органично совершается, вовсе не как следование каким-либо разнарядкам сверху. Сказано: дух творит формы. Ты сам испытав Любовь Божию, просто не можешь уже не любить. 

Ты уже не можешь не сопереживать, слушая исповеди, вникаешь в проблемы приходящих. Молишься с ними, – и в трудностях, и в радостях. В духовной жизни всегда так: чем больше ты расточаешь, тем больше тебе Господь дает. Надо не бояться, как это сейчас называют, «выгорания». Исчерпать ты можешь только свои ресурсы, но если ты в Боге служишь, на Него только и уповаешь, Христовы-то запасы любви неистощимы. Вот, что надо помнить. 

Мы сами себя наказываем своей нелюбовью, как и любовью вознаграждаем 

– Да, а любить мы призваны не своей любовью. Как говорил владыка Алексий (Фролов), христианин каждому человеку призван показать то, как любит его Христос. Но это же сначала Христа возлюбить надо?

– Мы непрестанно перед дилеммой: кого мы выбираем? Себя? – тогда наша любовь всегда будет скупостью отдавать и от своего же недостатка иссякать, и человек будет мучиться, сказано же: «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнет» (2 Кор. 9:6). Или другому мы предпочтение отдаем как образу Божиему, а значит выбираем Бога, и тут: «Кто сеет щедро, тот щедро и пожнет» (2 Кор. 9:6). Или вот эти еще с ходу мало кому понятные слова, вскрывающие суть законов духовной жизни: «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. 25: 29). Это не то, что вершится над нами как бы так извне, – это то, что действует внутри нас как закон. Мы же созданы по образу и подобию Божию (Быт. 1:26). 

Мы сами себя наказываем своей нелюбовью, как и любовью вознаграждаем.

За богослужением в Пешношской обители

Сам я вовсе не старец, чтобы как такие умудренные опытом подвижники принимать народ, но если говорить об окормлении мирян, то, по-моему, это одна из проблем современной церковной жизни – пастырства сегодня не хватает. Есть, конечно, немало достойных духовников, вокруг которых формируются крепкие общины. Но у отцов на приходах сейчас часто столько всяких социальных нагрузок: то в тюрьму сходи, теперь перед ветеранами выступи, там в школе урок проведи. Да еще постоянные требы. А дома тоже семеро по лавкам. И это уже какой-то выхолащивающий ход. Тут не до ювелирной работы над каждой душой. 

Почему люди в монастыри-то и стремятся? «Да хоть поисповедоваться нормально», – как сами же и признаются порою. Не оглядываясь на этот огромный хвост очереди, где тебя все еще и знают хорошо, так что и намекнуть не преминут… Быстрее-быстрее, по бумажкам. Да и будучи в привычной обстановке, человеку самому трудно бывает абстрагироваться от своей же жизненной круговерти. 

Люди и едут в монастыри «выговориться». Им реально не хватает того, чтобы их выслушали, поняли, дали лично им и не какой-то лежащий на поверхности, а от святых отцов совет.

Исповедь же – это таинство. В каждом случае Сам Господь подсказывает, что сказать человеку. Но только бы мы не спешили. Потому что услышать этот голос Божий должен и сам исповедующий. 

Вслушиваясь в глубину

– Но говорят же: критерий скорости – благоговение. Можно и быстро что-либо делать, но главное благоговения как внимание Богу на глубине сердечной не терять. У меня духовный отец, – иеромонах Иов (Петров), – уже будучи тяжко болен, продолжал окормлять. Однажды перед аналоем так и предупредил: «Одно слово». Я до сих пор эту исповедь помню, – она для меня путеводная и спустя годы после его кончины.

– Это не отменяет того, что иногда человеку и высказаться надо. И обязательно нужен тот, кто его выслушает во всей этой обнажаемой, зачастую ужасающей самого исповедующегося, неприглядной глубине. Причем этот момент может настать необязательно сразу при воцерковлении, иногда проходят годы, прежде чем всё это внутреннему взору открывается, и вроде не всегда в уже привычном заведенном режиме исповедей на своем приходе, даже завсегдатай-прихожанин может так прийти и всё изложить. 

Паломники в Пешношской обители

Тут и самому исповеднику зачастую как-то собраться надо. Для этого всегда и существовала ранее весьма распространенная, если мы, допустим, почитаем повествования об окормлении в Оптиной пустыни, практика говения при монастырях. Когда человек приезжал хотя бы на неделю, при нашей суетной жизни – пусть и на несколько дней, – постился, ходил на все монастырские службы, молился у святынь обители, общался с духовниками, не только на Исповеди, где все-таки уместно именно каяться в грехах, а иногда человеку нужна духовная беседа, чтобы в диалоге он мог что-то для себя прояснить. Вот для этого люди и ехали в обители. Кстати, в свое время традицию старческого окормления прославленная потом своими старцами Оптина унаследовала именно из нашего Николо-Пешношского монастыря.

Николо-Пешношский монастырь – А удалось преемственность с дореволюционной обителью сохранить-восстановить?

– У нас из пешношской братии пятеро прославлены в лике священно-преподобномучеников. Мы им молимся. Обрели мощи юродивого Ионушки, ранее подвизавшегося у нас при монастыре. Хотя он еще и не прославлен, но люди молятся ему, и он помогает, – причем у него особый дар: помогать болящим младенцам. 

Иеросхидиакон Александр (Жемков)

Из бывших насельников Николо-Пешношского монастыря известен, например, иеросхидиакон Александр (Жемков). Он жил неподалеку от обители и так и окормлял народ как старец, несмотря ни на какие запреты безбожных властей. Почил в 1967 году. Монастырь стал возрождаться только спустя 40 лет. 

Главное, считаю, быть в духе едиными, молиться предшественникам. Во всем полагаться на Господа. На той же исповеди ты стоишь, принимаешь ее и никогда заранее не знаешь, что откроет тебе Господь. Вот именно так, вслушиваясь в глубину, настраивая исподволь на снисхождение в нее самого исповедующегося, стоишь молишься, и Христос, Кто всегда на исповеди предстоит рядом, как-то возвещает сердцу слова, которые надо сказать, – это всегда таинство. Потом уже оказывается, – из дальнейшего общения узнаешь, – что это именно то, что и нужно было в тот момент этому человеку. Но это надо не от себя говорить, как и человеку не прятаться за собственные представления: «жизнь сейчас такая», «все так живут» и пр.

Отец Алексий (Горлычев) за богослужением

Считаю, это тоже одна из перекладин нашего современных монахов креста – духовно помогать мирянам, поддерживать их.

Хотя, впрочем, это всегда было особенностью именно монастырей Сергиевской традиции. Преподобный Сергий и сам же окормлял народ, и практически все его ученики были наставлены им на это служение. 

Православные сегодня и в святых отцах могут быть хорошо начитаны, но так чтобы применительно к своей жизни всё это обсудить, – им не с кем, с этим проблема. Те сообщения, которыми беспрестанно обмениваются, – особенно молодежь в виртуальном пространстве, – это скорее суррогат. Сегодня мы все испытываем дефицит живого неспешного общения. А исповедь – это и есть шанс в нашей спешке остановиться. Но если ты и на исповеди торопишься «отчитаться», из года в год приходя исключительно с перечнем односложных слов, спросить тебе что-либо неудобно, отвлечь батюшку на отдельный разговор, зная о его нагрузке, тем более… Но что же тогда? Отцы и сами иногда в таких случаях шутят: «Чувствуешь себя чем-то вроде аналоя». Но и людям-то каково? Так спешка у нас живое общение и отнимает? На него необязательно нужно много времени… Но это всегда должен быть какой-то момент выхода из суеты, возвращение к себе подлинному.  

«Жить – это быть услышанным», или Исповедь многому учит

– Михаил Бахтин, выдающийся культуролог XX века, говорил: «Жить – это быть услышанным». А у батюшек, проповедующих слово Божие, – знаю архиерея, который предупреждал: священник не может говорить, отличного от слов Христа в Евангелии, – тоже же есть потребность быть услышанными? 

– Слушать исповеди, тем более если десятки, а то и сотни в большие праздники, да так, чтобы еще и сказать каждому что-то, – это реально тяжело. Если ты еще и каешься с каждым, а то еще и за человека, если у него покаянного чувства, что бы он ни перечислял, нет… «Пролей кровь и приими дух», – святые отцы говорят. Это сораспятие. На это не каждый готов. Но тогда ты и духа не стяжешь, не отказавшись в себе ветхом, плотском ни от чего. А тогда зачем всё это? И вот батюшка переживает, пытается что-то донести. Раз не получилось, два – надо тоже ждать, пока сердце человека по-настоящему откроется. Но потом всё равно наступает момент, когда люди приходят, благодарят. 

Иногда что-то и спустя долгое время до человека доходит, как-то так обстоятельства в его жизни повернутся, что он, наконец, поймет. Мы иногда что-то и не можем уразуметь, пока сами этого не испытаем.

– Да отсюда и этот тоже закон духовной жизни: в чем осудишь – в том сам побудешь.

– Поэтому это всё кропотливая такая работа: и каждого христианина над своей душой, и в их соработничестве с духовником. Это как реставрация храмов. Но главное-то взращивает души Господь (см. 1 Кор. 3: 6). Ему надо давать место действовать. 

Игумен Алексий (Горлычев), крайний справа

– А можете примеры привести? Там, где священнику надо понять: а вот здесь уже Господь действует, и даже, может быть, несколько в сторону отойти.  

– Помню, как мы беседовали с отцом Таврионом из Псково-Печерского монастыря. Сели мы в алтаре. «Батюшка, ну вот как быть? Что людям скажешь?» Я тогда еще совсем молодой был, но уже рукоположенный, служил в Высоцком монастыре в Серпухове у иконы Божией Матери «Неупиваемая Чаша». А туда люди с таким горем стекаются, – ладно, если сам человек пьет и вот пришел совесть его мучает, кается. А когда жены с маленькими детьми, матери этих пьющих сыновей идут, – там столько слез, такие судьбы перекореженные, трагедии… И что ты им посоветуешь? Это же надо быть каким-то прозорливцем, чтобы взять такую ответственность на себя… И вот я всё это отцу Тавриону излагаю. А он мне и говорит: «Ты просто выслушай их. Утешь, – батюшка, видно, поймал вопрос в моем взгляде. – Элементарно добрыми словами. Прояви сочувствие, приободри. А остальное предоставь Богу. Господь Сам Своим промыслом всё выправит так, как это нужно для спасения этого конкретного человека, его близких». Бывает действует и принцип: не навреди. 

Господь к тебе этого человека привел, ты его принял, а дальше предоставь его в руки Божии. Ты не можешь себя поставлять в центр решения всех проблем.

Или, помню, как-то подошел на исповедь старичок. А мы, молодые священники, часто ригористы такие. Жизнь-то у него была партийная, впервые в храм пришел. «Причаститься, – говорит, – хочу». А я и сам-то тогда еще семинарию заканчивал, в догматическом богословии такой начитанный… Я и стал его расспрашивать: мол, понимает ли он, что такое Причастие? Кто такой Иисус Христос, что мы Тела и Крови Его причащаемся?… А тот выдохнул так, выпрямился, объяснил, как мог: что вот Человек хороший, людям много добра делал… Я ему начинаю что-то чуть ли не из «Точного изложения православной веры» преподобного Иоанна Дамаскина цитировать. А дедушка всё понял, ему на самом деле и не надо было объяснять, каковы пробелы в его богословском образовании, и тут он вдруг… заплакал. «Господи, что же я делаю?!» Вот он пришел, искренне всё о себе рассказывает, он, может быть, к этому шагу всю свою жизнь себя сподвигал. Да и сколько ему этой жизни осталось? Причаститься хочет… А я что? Кто я вообще такой? Да что я вообще про жизнь знаю? Что нашим дедам пережить пришлось, – мы же даже не представляем! Его же Господь сюда привел! Что я делаю? Перед кем я решил пофорсить своими богословскими штудиями? Да откуда мы знаем, может быть, именно благодаря нашим старикам мы и можем сейчас эти умные книжки читать…» Для меня это был урок на всю оставшуюся жизнь. Я там сам тогда каялся так, как никогда, может быть, до этого.          

Дело-то не в нашей эрудированности. Сердце чуткое надо иметь. Любить людей. Каждого человека. Именно таким, каким его Господь подчас сквозь очень тяжкие обстоятельства жизни провел, высвободил, к Себе призвал. Мы, может быть, смелые да самодовольные от того, что сами такого не испытали. И не грешили так, потому что Господь нас Своею благодатью уберег. А почему и что Он кому попускает, – это тайна спасения этого человека. Мы никого судить не вправе. Любой «пропащий», по меркам мира, может быть гораздо выше в очах Божиих, чем ты. Исповедь многому учит, – прежде всего и нас, священников. Это таинство – просто колоссальная школа работы над собой каждого из нас.  

Беседовала Ольга Орлова