Уже не я живу, но живет во мне Христос. Апостольство старца Эмилиана (Вафидиса)

Продолжаем публикацию рассказа ближайшего ученика старца Эмилиана (Вафидиса) иеромонаха Макария Симонопетрского о своем авве. Старец Эмилиан ныне один из самых читаемых духовных авторов. Уверены, что познакомившись с книгами его бесед, вы получите неоценимую духовную пользу да и просто ошеломительное эстетическое наслаждение от красоты, что открыта ему во внутреннем духовном опыте и которой он делится.

Публикуемый текст – это завершающая часть речи отца Макария на конференции памяти старца Эмилиана, произнесенная в Афинах 9 мая этого 2026 года.

Часть 1. Старец Эмилиан, тайноводитель Умной Молитвы 

Часть 2. Поднебесная Метеор и общение с молодежью 

Нагота и молчание

«Трезвение есть наше духовное орудие,[1] оно охватывает всё и означает бодрствовать, имея внутри себя безмолвие и отвергая всякое знание, мнение, представление, намерение, желание. Ты держишь только: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя... остереги врата мои...» Трезвение означает отречение от рассуждения, от спора, от деятельности, от успеха, от всего вообще, ради только одной вещи – молитвы».[2]

Это стадия внимания и трезвения может составлять по времени большую часть жизни молящегося человека. Поэтому старец в 1986–1987 гг. посвятил этой теме много общих бесед, толкуя слово «О трезвении» прп. Исихия. Эти наставления служат мерилом в отношении усвоения исихастской традиции в рамках общежития.

Монах может сначала удерживать молитву у «устья» сердца, и постепенно, с помощью Божией, по мере того как частое призывание Божественного Имени становится навыком, ум опускается глубже и начинает следить за молитвой, которая теперь сама изливается из глубины сердца. Это слежение может перерасти в вопль «из глубины», предваряющий своеобразное молчание ума.[3] Так постепенно ум научится сначала становиться простым, а затем очищаться от всякого содержания, достигая забвения и неведения всего, чтобы предстать пустым и нагим перед невидимым, но присутствующим Богом. Тема «опустошения»[4] и «обнажения» ума была одной из любимых у старца. Он часто повторял, что посредством опустошения ума, которое есть плод всей аскетической жизни, мы выражаем чаяние Бога, и когда ум достигнет совершенной наготы и молчания, тогда Бог сможет действовать в нас: «Итак, надо чтобы в нас произошло опустошение от всего, кроме Бога. Мы тогда призовем Его по-настоящему, когда будем совершенно пусты, когда ничто другое нас не удовлетворяет, когда мы всё отгоняем и остаемся одни – когда наша “нагота” станет явной и ощутимой. Только тогда можем мы просить, чтобы Сын вселился в нас».[5]

Отец Эмилиан со старцем Ефремом Катунакским

Процесс этого опустошения и упрощения ума в молитве, который святые отцы называют «низведением» ума в сердце, старец Эмилиан называл соединением воедино бытия человека. Когда достигается это состояние, то, как он говорил нам: «Упраздняется разделённость нашего существа. Человек начинает и постепенно доходит до простоты и единства самого себя. Как Бог един, так в точности и человек становится единым; и тогда попробуй уже отличить где сердце, а где ум. Тогда сложно сказать: молюсь ли я, молится ли мой ум, или молится сердце. Это такое величие, о котором святые отцы для простоты выразились весьма просто, что ум спускается в сердце. То есть весь человек объединяется в одно существо, которое отныне живет самодвижно[6]. Мое бытие наполняется Богом и я говорю: Христос через ум, в уме, спускается в сердце; и тогда я весь собираюсь в себе и не могу управлять собой… Слышу, как мое “я” говорит с Богом… теперь у меня есть личный Бог, свой Бог...»[7]

Опасная точка

По мере того, как ум опускается в бездну сердца, то есть соединяется с сердцем и находит там свое естественное седалище, он становится все более простым, сжимается в некую «единообразную свернутость» – выражение Дионисия Ареопагита,[8] которое использовал свт. Григорий Палама для умной молитвы, и которое заимствовал у них и старец, чтобы описать свой опыт в одной из проповедей: «Ум забывает и чувствует отвращение к рассеянию на что-либо внешнее, он сжимается в сердце от радости и духовной зрелости, не желая ничего иного. Эта умная свернутость есть сосредоточение божественной силы, пропитывание благодатью, которая одаривает человека и представляет его пред Богом как новое творение, новое божественное создание, непрестанно возрастающее во Христе».[9]

Душа достигла пределов чистой неразвлекаемой молитвы и завершения своего пути к первозданной красоте. Когда ум пуст и замкнут[10], он теперь становится способным привлечь Бога: «По сути, само это привлечение движимо Богом, но на деле выходит движение к Богу, поэтому и говорится о восхождении ума, хотя это значит, что не мы возвышаем нашу мысль, но сам Бог возводит, восхищает наш ум. Таким образом, ум приобретает некое устремление, порыв без-мысленно молящегося человека... Ум бывает восхищаем в порыве молитвы, ибо он становится нематериален, пуст, ничем не обременен».[11]

Однако молящийся (на этом этапе) достигает некой «опасной точки», потому что его «я» еще может воспротивиться, отказаться от Бога и сказать вместе с Заратустрой Ницше: «Уйди, Боже!». Если же человек примет Бога, то скажет Ему: «Приди, Друг мой!».[12] Если эта точка будет преодолена, если человек всем своим образом жизни покажет готовность предстать чистым и прозрачным пред Богом, то придет момент, когда Бог вмешается, молитва пресекается, а ум будет восхищен к Богу.[13]

Ум может переживать это восхищение как «отбытие»[14], восхождение, экстаз или взлёт к Богу, либо же как «водворение»,[15] внутрь-пребывание, и тогда Бог становится «восхищенным во мне»: «Во время молитвы ум восхищается, поднимается изнутри и все ближе и ближе подходит к Богу… Ум восхищается до тех пор, пока не соединится с восхищающим его Богом, для того, чтобы Бог стал восхищенным во мне. Вот что важно: чтобы Он зажил во мне. Речь не о восхищении моего ума притяжением Бога, а о восхищении (захватывании) Бога моим умом, по благодати Божьей, внутри моего собственного сердца».[16]

Достигнув этой точки, ум уже не действует своими силами, он становится пассивным, предавшись воздействию только Св.  Духа.[17]

Расширение горизонта

Старец Эмилиан (Вафидис) за богослужением точно преображался

«Молитва прекращается, когда я восхожу ввысь. Там мы уже полностью захвачены Богом. Там Он нас открывает, опаляет, осиявает, и мы становимся тем же, что и Он. Как железо, положенное в огонь, само полностью делается огнем, так и там. Молитва там становится исступлением».[18]

Тогда молитвеннику открывается то, что лежит «за пределами молитвы», некие удивительные переживания, о которых старец упоминал в своих беседах в начале своего пасторского служения, чтобы этим расширить горизонт мистической жизни у молодых слушателей.

Вот кратко и в общих чертах несколько сторон учения старца Эмилиана о молитве. Таков был сей старец: богозритель и страстно влюбленный в Бога. Он старался сделать своих духовных чад причастниками того дара Божия, который обрел сам, чтобы всем вместе, как одно собрание Церкви, мы могли воскликнуть: Уже не я живу, но живет во мне Христос! (Гал. 2, 20).

Иеромонах Макарий Симонопетрский

Перевод с греческого: схим. Василий (Кат.)