Именуя грех на исповеди, мы лишаем его власти над нами. Иерей Георгий Кириндас

Имя человека – это не просто слово или ярлык. Это некая действующая энергия самой личности, которая может быть как созидательной, так и разрушительной, во многом определяя и внутренний мир человека, и его судьбу.

А именование греха на исповеди есть не просто констатация его, но сакральное действо, меняющее внутреннее состояние человека.

Иерей Георгий Кириндас

В воскресный день 9 августа, совершая память святого великомученика и целителя Пантелеимона, в храмах мы слышали два евангельских текста. 

Один посвящен великомученику, другой – воскресный. После того, как Господь засвидетельствовал важность веры при изгнании зла, темных начал, Он пророчествует о том, что Ему предстоит пострадать. Уже тогда Христос рассказывает апостолам, ближайшим ученикам, что будет (Мф. 17: 14-23). 

Но разве сам приход в этот мир Бога не является ли Его страданием, самоистощением? Став человеком, Христос вошел в историю людей, Он, Надмирный, Неименованный, облекся в имя. Благодаря этому самоистощению Творца, мы обрели возможность именовать Неименованного и даже обращаться к Нему на «Ты». 

Сами мы, принадлежа миру материи и поэтому испытывая скудость естества, это факт, имеем имена. И поскольку мы все именованы, мы можем быть в общении друг с другом. Когда мы имени человека не знаем, нам трудно общаться. 

Быть именованным – уже значит вступить на путь познания себя и просветления. Имя выводит нас из окружающего мира и тьмы инстинктов к свету разумности. В том имени, которое мы носим, изначально заложен определенный сюжет, который затем разворачивается в жизни человека. Ну, вот Георгий – земледелец: приходится пахать. Но мы и не против. 

Поэтому выбор или обретение имени, как в монашестве (будущий монах не выбирает имя, его дают, и человек воспринимает это имя как благословение, как действие промысла Божия о нем), – это не формальность, а стратегический момент, определяющий направление и характер становления и самоопределения личности.

Вот почему, дорогие родители, когда мы даем имена своим детям, мы многое определяем – в них внутренних, а также во внешних их путях. Вот почему нельзя использовать сокращенные и грубые наименования. Надо прекратить именовать людей Сашкой, Глашкой. Потому что, когда мы произносим полное имя, в нем заложена сила, в нем звучит благородство. Когда мама общается с малышом, используя умилительно-ласкательные имена – это иное. А вот грубое именование другого – это занижение его в нашем мире, в наших собственных глазах.

Через имена мы познаем друг друга и даже больше: имея власть именовать (Быт.2:20), а эта власть была дана от Бога первым людям, мы общаемся со всем, что наполняет наш мир.

Чем больше нашего сердца в произнесении имени кого-то или чего-то, тем глубже мы соприкасаемся с его сущностью.

Обращаясь к Богу, славословя Его, держа Его Имя в сознании (вспомним про Иисусову молитву!), мы приобщаемся Его Свету. Именуя же человека или вещь, мы вводим их в пространство нашего мира, нашего жизненного пространства, в пространство света.

Нужно правильно общаться друг с другом и правильно именовать. 

В связи с этим проясняется важность именования греха на исповеди. Оставаясь не именованным, грех принадлежит области смутного и неосознаваемого. Утаивание или искажение греха на исповеди лишает Таинство смысла. Произнесение же его вслух в присутствии свидетеля, т.е. священника (по православному пониманию исповеди, священник – не посредник, он – именно свидетель), – это выражение смирения и честности перед Богом. Называя грех, человек извлекает его на свет, делая видимым для себя самого и перед лицом Бога. 

Произнося имя греха, мы лишаем его власти над «безымянной» тьмой души. 

Вот почему выражение «называть вещи своими именами» свидетельствует о высокой сознательности именующего, познании им сути вещей, в первую очередь, самого себя. Не случайно в XVII веке преподобный Максим Исповедник скажет: «Знающий суть вещей знает Бога». 

Именуя, можно созидать, а можно разрушать себя и другого. Осуждая, мы тоже именуем, но такое произнесение имени разрушительно по своему вектору, интонации и последствиям. 

Если мы называем человека по имени, тем более молимся за него, мы утверждаем его уникальность как личности. Мы ему разрешаем быть. Осуждая, мы создаем некое «злое имя» человека, превращаем слово в приговор, фиксирующий человека в падшем состоянии. И получается, что если я осудил ближнего в моем пространстве жизни, я создал этого «злого человека», я его неправильно вижу. Произнося имя с осуждением, мы отказываем человеку в праве на изменение и покаяние, запирая его в рамки его проступка. При этом мы нагло узурпируем право Высшего Суда. 

Кто мы такие, чтобы давать определения другому? Человек слишком глубок, широк, чтобы задавать ему границы. 

А на самом деле, осуждая, мы признаем свои собственные границы, которые проектируем на другого. Это попытка словом окончательно определить судьбу другого, лишить его тайны и свободы самоопределения. Вывод один: надо разрешить людям, дать им право изменяться. Если человек поступил подло в отношении меня, оскорбил, это не значит, что он не может измениться, не может подойти и попросить прощения. Надо разрешать людям изменяться. 

Молясь за другого, мы через произнесение его имени соединяем себя с ним, составляя то, что в Церкви называется соборностью. Мы спаиваемся друг с другом; сохраняя личную неповторимость, вдруг становимся очень близкими. А вот осуждая, мы разрываем ткань единства, изолируя себя от других, отбрасывая себя в одиночество. Обижаясь, осуждая, мы отделяем себя от других, становимся одинокими. 

И поэтому хотелось бы всех просить молиться друг за друга – этим мы спасем себя и весь мир – и в этом есть воля Бога. 

Ему же Слава во веки, аминь!