Только свет, только любовь. Памяти протоиерея Леонида Ролдугина

1 декабря исполнился год преставления ко Господу одного из самых почитаемых пастырей Москвы – митрофорного протоиерея Леонида Ролдугина, настоятеля храма Рождества Христова в Измайлове. Батюшку вспоминает духовное чадо, сотрудница храма – Ирина Тарабрина.

«Когда он вдруг поднимал свои чудесные, огромные глаза, из них буквально сиял свет...»

Первые сохранившиеся воспоминания о батюшке – не столько картинки, сколько ощущения тепла, света, бесконечной любви Божией, и какая-то удивительная уверенность: батюшка есть – и значит, ничего плохого случиться просто не может. Действительно чувствовалось, что храм и все мы под покровом его молитвы, он просит о нас Господа и по его просьбе Господь милует нас.

Я застала уже время, когда батюшка приходил в храм боковой дверкой через Казанский придел. И даже если в это время ты был в другой части храма и не видел батюшкиного приезда, всегда чувствовался момент, когда он вошел – всё вокруг совершенно ощутимо наполнялось теплом, радостью. Становилось каким-то по-особенному полнокровным. Казалось, именно с этого момента начиналась Литургия.

Молился батюшка как-то очень лично, глубоко, сокровенно – это была прямая беседа с Богом, совершенно личное общение – простое, без внешних эффектов, но полное такой любви и такого смирения, что ощущалась эта молитва буквально физически: она ласкала, утешала, обнимала собой.

Молился батюшка очень лично... У чудотворной Иерусалимской иконы Божией Матери

Вспоминая про Святейшего Патриарха Алексия I, батюшка как-то сказал: осталась сопричастность этой службе – тихой, благодатной, святой. Мне кажется, эти слова применимы к самому отцу Леониду.

Во время батюшкиных проповедей люди плакали. Помню, что отец Леонид на проповеди и в личном разговоре чаще всего смотрел вниз и когда вдруг поднимал свои чудесные, огромные глаза, из них буквально сиял свет, озаряя лицо, от чего лицо его светилось.

Отца Леонида я полюбила раньше, чем мы стали общаться лично. Полюбила через его благоговейную молитву, очень собранную, чуткую тишину, пронизанность светом и никакими словами невыразимую ласку.

«Батюшка тебе один раз улыбнется – и от твоих страхов ничего не останется...»

Все, возведенное к предельной легкости, чистоте..

Удивительно, но момента знакомства с батюшкой я не помню. Первое, что сохранилось в моей памяти из общения с ним – это беседа для составления биографии. Шла работа по созданию нового сайта храма и вдруг в рабочей группе кто-то высказал предложение: надо бы написать для сайта полноценную биографию отца настоятеля или взять какую-нибудь хорошую и полную версию биографии из уже имеющихся. Написать об отце Леониде я горячо мечтала до этого, но дерзости своего желания очень боялась, тем более что в предыдущем материале для сайта была буквально посрамлена кое-кем из соратников. И тут я, стыдясь высказать перед Господом до конца свою просьбу, всем сердцем взмолилась: «Господи, если можно…! Пусть будет, как лучше, но если можно…» Буквально на следующий день пришло короткое сообщение от помощника настоятеля Алексея Александровича Герасимова: «Хочешь написать биографию отца настоятеля для сайта?»

Со старостой храма Алексеем Александровичем Герасимовым

После одной из Литургий Алексей Александрович повлек меня к батюшке – благословляться на беседу. Отец Леонид как раз шел в дом причта вместе с дочкой Екатериной Леонидовной, мы подошли. «Что Вы, какая биография! – запротестовал он и поднял на меня свои огромные глаза. – Все, что от меня останется – это черточка между годом рождения и годом смерти». Это было настолько искренне, что я не посмела больше просить, но Алексей Александрович не отступал, и тут же совершенно неожиданно для меня прозвучал чистый, просящий и в то же время какой-то уверенный голос Екатерины Леонидовны: «Батюшка, пожалуйста, благословите её». И батюшка сдался. Уже потом он скажет мне: «Я сам не знаю, почему согласился».

Когда я призналась духовному отцу, что боюсь батюшку (меня перед отцом настоятелем охватывал какой-то благоговейный трепет, как перед живой святыней), он ответил: «Что его бояться? Батюшка тебе один раз улыбнется – и от твоих страхов ничего не останется». Так и произошло.

Отец Леонид все больше говорил о других: о родителях, семье, соседях, друзьях детства, Святейших Патриархах, о тех людях, которыми Господь так щедро одаривал его на его пути – они все были для него настоящим подарком Божиим, он и не рассматривал их иначе; и практически ничего – о себе. Как в лучах ласкового солнышка можно было купаться в спокойной и мудрой простоте батюшки, по-детски чистой искренности, совершенно юной, согревающей улыбке, не оставляющей места никакому страху, сияющей откуда-то из самой глубины ясных батюшкиных глаз. Рядом с ним очень хотелось славить и благодарить Бога.

Батюшка тебе один раз улыбнется - и все твои страхи исчезнут...

Мне запомнилось, что после второй беседы батюшка сказал тихо: «Заболтал я Вас… Простите мне мою болтливость». А мне так не хотелось разлучаться с ним... Уже потом, гораздо позже, я поняла: батюшка, отслуживший Литургию и панихиду на могиле матушки и дочки, посвятивший себя – как обычно – людям на трапезе, больной, усталый, измученный, полтора часа беседовал со мной, отвечая на мои вопросы…

Когда мы разлучались в этот раз, он почему-то сказал мне в коридоре с тихой грустью: «Всему свое время, Ирина… И для особо усердных молитв, и для земных поклонов… Потом и захочешь – а не поклонишься».

Я понимала, что просто не имею права обрезать нашу беседу только лишь в биографию для сайта и решила публиковать полноценное интервью. Кстати, помню, что во время беседы задала батюшке очень личный для меня вопрос: «Батюшка, как понять – где ты должен положиться полностью на волю Божию, а где принимать решение сам?» Батюшка ответил кротко: «Я сам не знаю.

Единственное, что я знаю, это то, что каждый день нужно начинать словами: “Господи, научи меня, что творить, что глаголать на каждый день”.

Вот и все. Принимать то, что посылает Господь. Конечно, у нас есть какие-то заботы. Но все получается не так, как мы задумали. Чаще всего – не так. Но не нужно противиться этому: “Господи, ну, наверное, так лучше. Я не знаю, а Ты-то ведь все знаешь, Господи”. Хотя иногда бунтуешь и хочется сказать: “Господи, сделай так, как я хочу!” А нужно: “Господи, да будет воля Твоя”. Даже если кажется: Господи, какая Твоя воля, когда все плохо, и мне плохо, и кругом плохо, и всем плохо. Какая же воля Твоя?... Нужно не просто сказать, но действительно довериться – вопреки своему желанию и своим убеждениям, вопреки. “Господи, твори волю Твою. Да будет воля Твоя. Не понимаю, не знаю, но мои мысли – не Твои, Господи. Мои желания – не Твои желания. Дай мне силы принять”. А потом проходит какое-то время и понимаешь: Господи, Ты всегда был прав. Сначала бунтуешь, а потом: “Господи, какой я был дурак, какой глупый! Твою волю, Господи, принимаю. И от всего сердца благодарю!” Эти рассуждения стали своеобразным эпиграфом интервью.

Отец Леонид со своим учеником протоиереем Евгением Зуевым

После отправки готового материала на согласование батюшке он внес некоторые правки и уточнения. Карандашные пометочки, оставленные его хрупким и бисерным почерком, до сих пор хранятся на страничках распечатанных листов.

Был в ситуации с этим интервью случай, обстоятельства которого покрыты для меня тайной. Когда работа над текстом была закончена, потребовались фотографии. Батюшка дал бесценные семейные фотографии, аккуратно и с любовью упакованные и подписанные на обороте карандашом. «Вы только верните потом, ладно?» – кротко попросил он. «Конечно, батюшка!» – ответила я, понимая, как драгоценны для него эти снимки. Дальнейшее – как в смутном сне… Вот как запомнилось это мне: отсканировав фотографии, я не нашла в тот день Алексея Александровича, передала снимки через храмовую кофейню с просьбой отдать ему для отца настоятеля. Когда я обратилась к нему с вопросом, вернул ли он их отцу Леониду, он очень удивился и спросил: а разве ты мне их отдавала? Мы пересмотрели всё, что только возможно: фотографий нигде не было. Теперь мне нужно было сказать отцу настоятелю, что бесценные фотографии из его семейного архива я потеряла.

«Признаваться будем вместе, – безапелляционно сказал Алексей Александрович. – Мы оба в этом участвовали». И вот после Литургии мы подошли к батюшке. Батюшка, как обычно, слушал кротко и тихо, опустив глаза. Диалог я запомнила практически дословно: «Батюшка! – сказал Алексей Александрович. – Тут такое дело… Фотографии, которые Вы давали для публикации… И она, вроде, мне отдавала… И я, вроде, брал... Но мы нигде не можем их найти, они пропали».

Батюшка поднял свои прекрасные, полные любви глаза: «Бес украл!» – сказал он и улыбнулся. И добавил утешающе: «Ничего страшного, ничего…» И этот ответ, и та лишенная малейшего укора простота, с которой принял батюшка огорчительную новость, очень явственно отпечатались в сердце.

«Выходите, выходите к народу…»

Одним из отличительных свойств отца Леонида, о котором вспоминают многие, – была его удивительная благодарность. Он все время благодарил. Каждый раз при встрече он обязательно говорил «спасибо». Помню, как по чьей-то просьбе я написала материал памяти нашей старой прихожанки Валентины Алексеевны Козиной, духовного чада архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Простенький материал воспоминаний о ней на наш приходской сайт. Батюшка даже за это умудрился так сердечно поблагодарить меня при встрече, как будто я оказала какое-то настоящее благодеяние кому-то из самых близких ему людей.

После трапезы отец настоятель всегда заходил в кухню – поблагодарить поваров и вообще всех причастных к тому, чтобы она состоялась. Неизменно. Как бы плохо он себя ни чувствовал. Те, кто трудился когда-нибудь в трапезной, знают, какая тяжелая это работа. И вот, когда батюшка входил сюда, любовью и радостью озарялось буквально всё… Для людей это было невыразимое, искреннее, безбрежное человеческое счастье, которое уничтожало все трудности, проблемы, усталость… Оставался только свет, только любовь.

К слову, о трапезе. Поразительным было, что на трапезе он был не только со всеми, но буквально с каждым ее участником. Это было совершенно ощутимым.

В какой-то период времени с общей трапезой было связано для меня почти непреодолимое искушение: я буквально не могла войти в трапезную, чтобы есть вместе со всеми. Молилась, плакала, боролась с собой – и раз за разом проигрывала. В один воскресный день, пока все сидели за общим столом после Литургии, я закрылась в кабинете и горько плакала. Вдруг дверь осторожно приоткрылась и вошел отец настоятель, подошел тихо и сказал ласково: «Ну что, Ирина, никого видеть не могу, никого видеть не хочу?»  Я встала ему навстречу… и совсем уже безутешно разрыдалась. Батюшка погладил меня по плечу, и я вдруг прижалась к нему, как ребенок прижимается к отцу, ощутив защиту и утешение. «Это ведь тоже самость…  – так же тихо и ласково, очень мягко сказал батюшка. – Выходите, выходите к народу…» Это то, что делал он сам: как бы больно и тяжело ему не было, он никого не гнал от себя и всегда выходил к народу Божиему. А Божиим для него был каждый человек.

Отец Леонид с воспитанниками воскресной школы Храма Рождества Христова в Измайлове

Мне запомнилось обращение батюшки к детям перед одним из праздников в воскресной школе. О чем и как говорить с детьми со сцены? Батюшка говорил с ними об окружающем их живом и чудесном мире. О том, что было знакомо и понятно каждому из них. Просил их быть наблюдательными, внимательными к природе, говорил, что многие человеческие открытия родились из наблюдения за тем, что так дивно устроено в природе рукою Творца. И эти его слова были обращены не в общее пространство зала, а к каждому конкретному детскому сердцу. Он так рассказывал, что действительно каждый муравьишка, каждый цветочек, каждая травинка раскрывались перед тобой как самое настоящее Божие чудо…

Однажды отец настоятель попытался поговорить со мной о воскресной школе.

– Ну как дела с ребятами? Что вы сейчас проходите?

От волнения я перезабывала чуть ли не все на свете. Еще и диван в бухгалтерии, где проходил разговор, был из искусственной кожи, а я решилась сесть только на самый краешек и потихоньку все дальше и дальше скатывалась вниз, не решаясь пересесть повыше. Вот так я сидела рядом с отцом настоятелем, совершенно позабыв, что и с кем мы проходим и мечтая лишь на том, чтобы не упасть с этого дивана…

Батюшка тогда мне дал замечательный совет: попробовать выстроить обучение так, чтобы старшие ребята заботились о младших и понимали за них свою ответственность, а младшие слушались старших, чувствовали их заботу и тянулись за ними. Как в настоящей большой и дружной семье.

А еще он советовал больше обращаться к тому, что им близко, в чем у них есть хотя бы небольшой, но личный опыт. 

«Все — возведенное к предельной легкости, чистоте...»

Во время богослужения

Буквально за неделю до преставления батюшки вдруг пришло предложение писать о нем книгу. Эта мысль уже несколько лет буквально витала в воздухе. Для этого нужна была подробная беседа с ним, я не верила в собственное счастье. Мы ждали, пока батюшке станет немного лучше. Через неделю утром позвонил Алексей Александрович. Только услышав звонок, я все сразу поняла. Батюшка отошел ко Господу. Нужно было писать сообщение для прихожан, и слова о батюшке сами рождались из сердца, но в то же время все эти заботы были где-то так далеко, такие странные и ненастоящие…

Вечер и ночь следующего дня, когда батюшку привезли в храм и священники, сменяя друг друга читали над ним Евангелие, приходили прихожане. Плакали, прощались, наверняка мысленно благодарили. Раньше все время благодарил он, а теперь благодарили его – у нас ведь было гораздо больше поводов для благодарности ему, чем у него нам. 

Очень запомнился в день отпевания шепот по храму: батюшкина ручка, столько раз благословлявшая и столько раз согревавшая своим живым теплом, лежала теперь поверх покрывала, и было очевидно: это не рука умершего человека, это мощи почившего старца. Удивления не было – еще при жизни батюшки о нем говорили, что он человек святой жизни – но было ощущение явственного и очень простого чуда.

Примерно за полтора года до этого на праздновании святой равноапостольной княгине Ольге, после Литургии, когда я подходила к кресту, батюшка спросил: «Ирина, а Вы можете остаться, поговорить?» Я должна была ехать к маме – в этот день был ее день рождения и мне нужно было успеть на автобус.

– Батюшка, мне очень нужно спешить к маме, у нее сегодня праздник.

– Мама Ольга? У нее сегодня именины?

– Нет, у мамы сегодня день рождения.

– Поезжайте, конечно, поезжайте к маме, передавайте ей поздравления! А это как-нибудь в следующий раз.

Больше батюшка никогда об этом не заговаривал, а я так и не решилась спросить…

«...О, если бы его увидеть, слышать. Думается, он ничем бы сразу и не поразил. Негромкий голос, тихие движения, лицо покойное, святого плотника великорусского. Такой он даже на иконе — через всю ея условность — образ невидного и обаятельного в задушевности своей пейзажа русского, русской души. В нем наши ржи и васильки, березы и зеркальность вод, ласточки и кресты и не сравнимое ни с чем благоухание России. Все — возведенное к предельной легкости, чистоте...» – писал Борис Зайцев про преподобного Сергия Радонежского. Для меня эти слова совершенно об отце Леониде.

Ирина Тарабрина